Большое интервью Ольги Седаковой


... вышло на правмире. Почитайте обязательно!
Есть бездна попыток определить стихи и поэзию. Это, между прочим, не одно и то же. Тот же Маяковский, например, говорил, что любит стихи, но терпеть не может поэзию. Михаил Леонович Гаспаров, который мне эти слова Маяковского сообщил, заметил: «И я так же. А вы, наверное, наоборот?» Он угадал. При таком выборе я предпочла бы второе, потому что люблю поэзию не только в форме стихов: поэзию Рембрандта и поэзию Моцарта, поэзию прощания и поэзию памяти…

Дело в том, что мне не хочется писать лишнего. Лишним наше культурное пространство и так завалено – не меньше, чем вещественным мусором цивилизации. Я физически чувствую эту культурную экокатастрофу, этот однообразный шум, потоки сора, которые погребают под собой всё редкое и настоящее. Ведь настоящее и редкое кротко, а сор агрессивен. Об охране культурной среды «зеленые» еще не думали....

Но при этом я живу в воздухе множества образов, картин, мыслей, которые меня совсем не тянет предавать бумаге и тем более публиковать. И может быть, это и есть моя работа – жить в этом воздухе...


Может быть, так: творчество возникает из приступа какой-то небывалой свободы, из того чувства, что ты, неизвестно почему, оказался в центральной точке мира. Наподобие той камеры, в которую стремятся попасть герои «Сталкера». Но, в отличие от сюжета «Сталкера», свойство этого места не в том, что там будет услышано и исполнено твое желание, а в том, что на этом месте должно прозвучать что-то новое, что-то такое, чего еще нет – и что крайне необходимо…

Один из лучших мотивов творчества – благодарное желание нечто «сохранить навеки», не дать ему пропасть без отзыва. Древнейшая форма поэзии – гимн...

Я с детства чувствую, что с меня всё спросится. Вообще-то с каждого спросится, но кто-то может об этом не думать, а я не могу. Каждое наше слово и поступок начинает ряд последствий, проследить которые мы сами не можем – но за начало этого движения мы ответственны. Я знаю (сказать «чувствую» – было бы слишком слабо), что всё, что мы делаем, необратимо – а если обратимо, то только чудом в самом серьезном смысле этого слова, то есть милостью Божьей...

За больше чем двадцать лет странствий мне ни разу не пришла в голову мысль не вернуться. Скорее наоборот: издалека я лучше увидела Россию. Не наличную, а возможную. Что я в ней люблю? Мне всегда казалось, что эта земля полна какого-то ожидания, какой-то еще не явившейся возможности. Значительного молчания (русские, как мне кажется, умеют как-то особенно молчать, недосказывать; зато другие русские болтают с особой беззастенчивостью). Талантливости, которая как-то связана с этим даром молчания.

Рильке писал: «Россия граничит с Богом». Я бы сказала, что Россия, которую я люблю, граничила с поэзией. Я говорю в прошедшем времени, потому что последние годы заставляют меня сильно в этом сомневаться. Может быть, та Россия, которая смогла пережить – где-то потаенно, в медвежьих углах, в подвалах – и советский кошмар, теперь и в самом деле кончилась. Больше всего меня угнетает, насколько бездарно то, что у нас происходит, и то, что говорится.

читать полностью

promo yuvikom october 8, 2013 08:49 60
Buy for 100 tokens
Так я решила назвать эту тему, исходя из нашей семейной традиции уютных посиделок. Из предыдущего опроса я поняла, что такой разговор мамам и папам очень нужен. А потому давайте попробуем. Вместо пироженок и конфеток вы оставляете мне вопросы или проблемные ситуации, которые случились с вами…
Как она красиво, замечательно говорит в интервью... А стихи ее читать не могу...
Вот я тоже её стихи не люблю) А как тебе её многоглаголание при утверждении про культурную экокатастрофу? Думаю, что она очень сложная личность, очень своеобразная. И я думаю, что она уже больше западная писательница. Её там признали, чествуют, а у нас как-то не очень, и она это понимает.
Непростая судьба.
Про экокатастрофу мысль интересная, близкая мне. А вот ее - как ты деликатно выразилась - многоглаголание меня потрясает...) Мне кажется, она гораздо более интересный, значимый культуролог и литературный критик-эссеист, чем поэт...
Именно. Оль! Вот парадокс - так красиво и интересно говорит!

Мне ещё про поэзию мысль очень понравилась - стихи или поэзия. Мне тоже близка мысль. что поэзию я люблю во всех проявлениях. а вот стихи люблю не всякие, не все)
Да, мне тоже это разделение: стихи или поэзия. Хотя для меня Маяковский - поэзия. Я как раз часто ловлю себя на мысли, что стихи - нечто рифмованное, простое, про жизнь - мне не нужны, если там магия не случилась... А магия - редкость, конечно. Но и поэзия, бывает, вытанцовывается в поэзу - вот это я тоже не люблю. У Седаковой, по моему восприятию, как раз поэза получается)
Спасибо! Тяжело воспринимаю Юльгу Седакову как переводчика (не только стихи, но и пьесы...), но очень люблю ее размышления и воспоминания.
То же самое, Наташ. Она красиво говорит. Но совершенно права в том, что писать надо как можно меньше)
Прочитал все интервью с неослабевающим интересом. Впечатление сложное. Это вот собственно интеллигенция со всеми ее преимуществами и недостатками.

К преимуществам, разумеется, относятся обширные познания в области мировой культуры. К недостаткам - неумение этими знаниями пользоваться.
Весьма понравилось мне то, что сказано о графофобии и культурном мусоре цивилизации. Это да, я тоже так чувствую. А вот противопоставление стихов и поэзии представляется мне абсолютно надуманным, поскольку в произведении искусства важны и форма, и содержание.
Кстати, стихи, приведенные после интервью, не порадовали меня ни тем, ни другим - я нахожу их слабенькими и пресноватыми.

Импонирует тезис о смене парадигмы в современном христианстве (там говорится о католицизме): "не Средневековье, а первые апостольские времена Церкви".
Я, конечно, выступаю тут в качестве стороннего наблюдателя, однако такой подход не могу не приветствовать: "в отличие от наших политиков, которые рекомендуют себя православными, они отнюдь не ретрограды и запретители".
Это очень важно. С моей точки зрения, политическое давление и агрессивная риторика контрпродуктивны в том, что касается духовной жизни общества, поскольку исключают всякую возможность диалога. Наши политики делают страшную ошибку, используя неотмирное учение Христа для решения сиюминутных задач государственной идеологической машины. Однажды такая ошибка уже была допущена, и стоила она России очень дорого. Человеку необходимо пространство, неподвластное кесарю. И борьба за это пространство у нас все еще продолжается.

Вместе с тем, кесарь и государство тоже необходимы. Иначе нам быстро укажут место, и это место нам не понравится, только сделать ничего мы не сможем.
Но тут наши интеллигенты впадают в свое привычное заблуждение. В интервью, к сожалению, присутствует и доходящее до комизма преклонение перед Западом ("Ах! Вестминстер! Я думала, что никогда этого не увижу") и откровенная русофобия самого гнусного свойства ("Полная изоляция России в мире. Это путь в кошмар. Жалко детей"). Надо понимать, что дети, гибнущие на территории Донбасса в ходе инициированной и поддерживаемой чудесным Западом гражданской войны, жалости не достойны?
Прочитав такое, даже не знаешь - то ли руки вымыть, то ли выругаться. Понятно, что про Одессу и Донбасс, про геноцид и унижения русского населения Украины тетя ничего не скажет, у нее есть готовая отмазка: "Я не политолог и не экономист, и не собираюсь обозревать всей нынешней ситуации". Действительно, зачем что-то там обозревать, достаточно в сторону России плюнуть. Интеллигенты такие интеллигенты...
Зришь в корень!
Я вот что ещё поняла: эмигранты очень сильно делятся на тех, кто впитывают запад вместе с образом мысли, и тех, кто остаются русскими во всём. Это очень чувствуется. Видимо, она как раз из первой категории, отсюда и мысль о жалости, о катастрофе, о "конце России" (которую, кстати, и Сорокин проводит в своей "Теллурии"). Им оттуда "видно всё", как им кажется. Но в России надо жить, чтобы чувствовать другое, чтобы бороться. чтобы не опускать руки и не говорить: "Ну всё потеряно. Мы ожидали возрождения, а его нет!"

Про церковь - да, думаю, что церковь должна меняться, не отдавая и не продавая своей сути: неотмирности, широты, экзистенциального выхода, так сказать. Изменились ли католики - не знаю, не знакома лично ни с одним, чтобы судить, а так, с чужих слов, затрудняюсь - не очень это правильно.
Меня в данном случае интересуют не католики как таковые (я тоже с ними не общался, но о них говорится в интервью), а осуществляемый, по всей видимости, в европейских странах отказ от средневековой фундаменталистской парадигмы, основанной преимущественно на насилии над личностью. Это верное направление, я думаю, несмотря на все временные издержки.
Раннехристианские общины наверняка больше напоминали хипповские коммуны, чем инквизиторские застенки. Там рулила радость, а не страх - радость совместного приобщения к Тайне. Тогда это действительно была Церковь - по определению.
Затем политики, сначала жестоко преследовавшие христиан, оценили популярность явления и решили подмять все под себя. В средневековье церковь превратилась в идеологическую ширму репрессивного аппарата, и как раз в католицизме это было выражено особенно отчетливо. Но у нас тоже без этого не обошлось. Вместо приобщения к Тайне стали практиковать поклонение идолу. Со временем идол обветшал - потому, что Духа в нем нет, и уже в эпоху модерна публика стала им явно пренебрегать, а постмодерн просто разложил его на атомы. Но все равно без Тайны скучно, пусто, страшно, плохо. Теперь вот прозревать начали, похоже. Это же так просто - радость, а не страх. Когда страшно только одно - потерять эту радость. И ничего более.
рулила радость, а не страх
И Тайна! Да, вот это именно то, о чём я говорю в смысле широты, неотмирности и выхода! Когда я читала впервые Евангелие, я чувствовала радость, широту и любовь, а не скованность догмами.
Знаешь, я думаю. что именно потому, что власть вмешалась. и именно тогда, когда она вмешалась в жизнь церкви, и возникли все эти нехорошие изменения, превратившие её в нечто застывшее и незыблемое. Кстати, в тему: читаю сейчас письма Блока Андрею Белому. Блок говорит о зыблемости и незыблемости: он стремится к последнему, но сам, очевидно. чувствует себя зыблемым, очень непрочным, и это его пугает. Я думаю, что людям легче жить и ориентироваться в незыблемых пространствах. Но в том-то и дело. что церковь, как и поэзия, не должна быть застывшей раз и навсегда. Живой организм должен расти, меняться, даже умирать, чтобы воскреснуть.
И стихи - да. Такое же впечатление, как и у тебя.
"Кстати, стихи, приведенные после интервью, не порадовали меня ни тем, ни другим - я нахожу их слабенькими и пресноватыми."
- Аналогично.

"доходящее до комизма преклонение перед Западом ("Ах! Вестминстер! Я думала, что никогда этого не увижу")"
- Мне кажется, это, скорее, преклонение перед поэзией в архитектуре, живой историей... Всё-таки история, застывшая в камне и дошедшая до наших дней, - очень мощная штука... Плюс когда на уроках английского в советских школах твердили топики London про это самое Westminster Abbey, не верилось, что это можно увидеть своими глазами.
Я люблю многое в английской культуре, и ничего не имею против архитектуры Вестминстера. Речь идет о характерной интонации этой дамы, хорошо понятной в контексте, об особом придыхании, появляющемся у типичного советского мещанина, побывавшего в заграницах и рассказывающего соседям о своих впечатлениях. В этой интонации всегда чувствуется некое весьма забавное превосходство: "А вот вы там не были!"
Я не был в Лондоне и ничуть не страдаю от этого. Хватает картинок и видео. Сейчас не поехал бы даже по приглашению, поскольку британское правительство занимает враждебную нам позицию и не признает Крымский референдум, что я воспринимаю как прямое оскорбление.